На ужин мы закатили крокеты из омаров и бутылку черносмородинной наливки. Освобождение от бухгалтерской лямки - об этом стоило подумать!..
О.Генри (О. Henry)
«рассказы из сборника «Остатки»»
люди другого склада, реалисты до мозга костей: оперативные сотрудники, которые из-за Хейдона вынуждены были выйти из игры; инструкторы, работавшие с молодыми кадрами; кураторы и..
Джон Ле Карре (John Le Carre)
«Достопочтенный школяр»
-- Так она же все спланировала с самого начала! Чистая лиса! И что один ребенок уже в доме есть, и пеленок полно; и что гадость такую лучше проделывать в доме попрестижней...
Юкио Мисима (Yukio Mishima)
«Рассказы»
Другие книги автора:
«Невероятная и печальная история о простодушной Эрендире и ее бессердечной бабушке»
интервью с Габриэлем Гарсия Маркесом Джин Белл
Разговора писатель Габриэль Гарсиа Маркес и ученый Джин Белл - Вильяда, в июне 1982 года писатель в письменном виде бунгало.
Джин Белл - Вильяда: Ваш "Сто лет одиночества" требуется чтении во многих истории и политических наук курсов в Соединенных Штатах. Там в смысле, что он лучший общего введения в Латинской Америке. Как Вы считаете, в этом плохого?
Габриэль Гарсиа Маркес: Я не знал об этом факте, в частности, но я уже несколько интересных опытом на этом пути. В одном случае, социолог из Остин, Техас пришли увидеть меня, потому что он бы возрос недовольны его методы. Тогда он спросил меня, что мой собственный метод. Я сказал ему, у меня не было метода. Все, что я это читать много, думаю много, и переписывать постоянно. Это не научное дело.
GB - V: Там просто очень известные забастовки сцены в "Сто лет одиночества". Ли много проблем для Вас, чтобы получить это право?
GGM: Это последовательность палки внимательно к фактам Юнайтед фрут забастовку 1928 года, в котором даты моего детства; Я родился в этом году. Только преувеличения в число мертвых, хотя он соответствует пропорции романа. Итак, вместо сотни убитых, я его увеличили до тысячи. Но это странно, колумбийского журналиста днях говорится мимоходом на "тысячи людей умерли в 1928 забастовки." Как моя Патриарх говорит, не важно, если это справедливо, поскольку с достаточно времени она будет!
GB - V: Некоторые критики вам не задача для предоставления более позитивное видение Латинской Америки. Как вы ответить на них?
GGM: Да, что случилось мне на Кубе время назад, когда некоторые критики дали "Сто лет одиночества" высокую оценку, а затем найти его вина не предлагая решения. Я сказала им, это не работа романы представить решений.
GB - V: Вы - писатель с очень хорошо знают улицы и искусства способами. Что вы должны сделать это ради?
GGM: [Он отражает на минутку] Это в моем происхождении; Это мое призвание слишком. Это жизнь я знаю лучше, и я сознательно культивируемых он.
GB - V: Что слава, это трудно, разбираться с вашей популярностью корни?
GGM: Это сложная, но не насколько, как Вы думаю. Я могу пойти в местных кафе и в большинстве один человек будет просить автограф. Что приятно, что они мне относиться, как одного из своих, особенно в гостиницах, в Штатах, где они считают хорошим только совещание стран Латинской Америки. Я никогда не упускать из виду тот факт, что я в долгу опытом для многих читателей "Сто лет одиночества".
GB - V: А какие из Ваших книг у Вас любимое?
GGM: Он всегда последним, поэтому сейчас он Хроника Форетольд смерти. Конечно, всегда есть разногласия с читателями, и все книги - это процесс. Мне особенно нравится Нет Один Райтес на полковника, но в то, что книги привели меня к "Сто лет одиночества".
Тем временем:
... На первых порах им хватало Парижа. Они
обследовали Париж вдоль и поперек. И учили французский, пока не заговорили
на нем так бойко, что стали ощущать себя заправскими французами.
Но все же, знаете, на французском языке по душам не поговоришь. Не
получится. И хоть вначале куда как занимательно потолковать по-французски с
разумным французом -- а впечатление всегда такое, что француз намного тебя
разумней,-- от этого в конечном счете все-таки остается чувство
неудовлетворенности. От бесконечно рассудочного материализма французов веет
холодом, в конце концов ты ощущаешь за ним пустоту, выхолощенность, чуждую
исконному духу Новой Англии. Так решила для себя чета идеалистов.
Они отвратили свои взоры от Франции -- и с каким нежным сожалением!
Франция не оправдала их надежд!
-- Было чудно, Париж так много нам дал! Но со временем -- а время
прошло немалое, шутка сказать, несколько лет -- он расхолаживает. Это все же
не совсем то, что надо.
-- Но ведь Париж еще не Франция.
-- Да, пожалуй. Франция и Париж далеко не одно и то же. Франция --
прелесть, совершенная прелесть. Но нам, хотя мы и любим ее, она мало что
говорит.
Поэтому, когда началась война, наши идеалисты подались в Италию. И
влюбились в нее! Италия им казалась прекрасной и трогала их душу сильнее,
чем Франция. Она куда ближе подходила к новоанглийским представлениям о
красоте как о чем-то девственно-чистом, полном человеческого тепла, лишенном
французского материализма и цинизма. В Италии идеалисты словно бы дышали
родным воздухом.
Кроме того, Италия гораздо больше, чем Париж, располагала к трепетному
приятию слова Будды. Увлечение современным буддизмом захлестнуло их с
небывалой силой -- они читали, погружались в самосозерцание, сознательно
поставив себе целью истребить в душе своей корысть, страдание и скорбь. Они
до поры до времени не ведали, что жажда Будды избавиться от страдания и
скорби представляет собой тоже своеобразный вид корысти...
ресурс http://www.markes.ru/
