Она была странной овальной формы, с выцветшими желтоватыми стенами. На полу стоял черный портфель, набитый доверху - его даже не удалось закрыть...
Патрик Модиано (Patrick Modiano)
«Улица Темных Лавок»
- Ну? - спросил доктор. - Ты знаешь. Пинки дома, - сказал Джин, опустив глаза. - Да, я слышал, - равнодушно ответил доктор. - Он ввязался в драку в Бирмингеме, и ему прострелили голову...
Фрэнсис Фицджеральд (Francis Fitzgerald)
«Люди и ветер»
Это предопределило ее неуспех в гостиных и на балах, еще год она томилась в бальных залах на Понт-стрит, а затем успокоилась на том, что стала ездить с матерью по..
Ивлин Артур Сент Джон Во (Evelyn Waugh)
«Тактические занятия»
Смотрите также:
Габриэль Гарсиа Маркес прощается с литературой
Интервью. Из беседы с Луисом Суаресом
Очерк. Габриэль Гарсиа Маркес. СССР 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы кока-колы
Интервью... Многое я рассказал вам впервые... (Из беседы с советскими латиноамериканистами)
Вы читаете «Ева внутри своей кошки», страница 1 (прочитано 0%)
«Любовь во время чумы», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Глаза голубой собаки», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«История одной смерти, о которой знали заранее», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Море, где исчезали времена», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Невероятная и печальная история о простодушной Эрендире и ее бессердечной бабушке», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Недобрый час», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Очень старый человек с огромными крыльями», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Генерал в своем лабиринте», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Другая сторона смерти», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Перевод: А.Борисова
Она вдруг заметила, что красота разрушает ее, что красота вызывает
физическую боль, будто какая-нибудь опухоль, возможно даже раковая. Она ни
на миг не забывала всю тяжесть своего совершенства, которая обрушилась на
нее еще в отрочестве и от которой она теперь готова была упасть без сил -
кто знает куда, - в усталом смирении дернувшись всем телом, словно загнанное
животное. Невозможно было дальше тащить такой груз. Надо было избавиться от
этого бесполезного признака личности, от части, которая была ее именем и
которая так сильно выделялась, что стала лишней. Да, надо сбросить свою
красоту где-нибудь за углом или в отдаленном закоулке предместья. Или забыть
в гардеробе какого-нибудь второсортного ресторана, как старое ненужное
пальто. Она устала везде быть в центре внимания, осаждаемой долгими
взглядами мужчин. По ночам, когда бессонница втыкала иголки в веки, ей
хотелось быть обычной, ничем не привлекательной женщиной. Ей, заключенной в
четырех стенах комнаты, все казалось враждебным. В отчаянии она чувствовала,
как бессонница проникает под кожу, в мозг, подталкивает лихорадку к корням
волос. Будто в ее артериях поселились крошечные теплокровные насекомые,
которые с приближением утра просыпаются и перебирают подвижными лапками,
бегая у нее под кожей туда-сюда, - вот что такое был этот кусок плодоносной
глины, принявшей обличье прекрасного плода, вот какой была ее природная
красота. Напрасно она боролась, пытаясь прогнать этих мерзких тварей. Ей это
не удавалось. Они были частью ее собственного организма. Они жили в ней
задолго до ее физического существования. Они перешли к ней из сердца ее
отца, который, мучась, кормил их ночами безутешного одиночества. А может
быть, они попали в ее артерии через пуповину, связывавшую ее с матерью со
дня основания мира. Несомненно, эти насекомые не могли зародиться только в
ее теле. Она знала: они пришли из далекого прошлого и все, кто носил ее
фамилию, вынуждены были их терпеть и так же, как она, страдали от них, когда
до самого рассвета их одолевала бессонница. Именно из-за этих тварей у всех
ее предков было горькое и грустное выражение лица. Они глядели на нее из
ушедшей жизни, со старинных портретов, с выражением одинаково мучительной
тоски. Она вспоминала беспокойное выражение лица своей прабабки, которая,
глядя со старого холста, просила минуту покоя, покоя от этих насекомых,
которые сновали в ее кровеносных сосудах, немилосердно муча и создавая ее
красоту. Нет, это были насекомые, что зародились не в ней. Они переходили из
поколения в поколение, поддерживая своей микроскопической конструкцией
избранную касту, обреченную на мучения. Эти насекомые родились во чреве
первой из матерей, которая родила красавицу дочь. Однако надо было срочно
разрушить такой порядок наследования.
Тем временем:
...
Отец говорил о нем, что он неуправляем, как ураган, и
постоянно идет по краю пропасти, он же попеременно походил то
на мать, то на деда, то на еще не родившегося сына или внучку.
Был он человеком очень видным, выше среднего роста, белолицым,
с ямкой на подбородке, похожей на пупок, и волосами длинными,
густыми и черными, как уголь. Брови он искусно закручивал, как
это обычно делают с усами, а усы его были заплетены, как две
плетки. На бесконечных дорогах войны, протянувшихся по Баварии,
Силезии и Италии, он вызывал восхищение женщин своей фигурой,
манерой держаться в седле и длинными, всегда хорошо
расчесанными волосами, когда, утомленный долгими переходами и
тяготами военной жизни, сушил их, сидя возле огня в
какой-нибудь придорожной корчме. Иногда его поклонницы шутки
ради переодевали его в женскую одежду, втыкали в волосы белую
розу, вытряхивали из него последний грош на танцульках,
уступали ему, больному и усталому, свои постели и со слезами на
глазах прощались с кавалеристами, когда те покидали зимние
квартиры. А он говорил, что все его воспоминания помещаются в
походном ранце.
С чужой, женской, улыбкой на лице, через которую у него
проросла борода, молодой Опуич вместе с отцом проскакал, еще
подростком, а позже уже сам, как офицер французской кавалерии,
по всей той части Европы, которая протянулась от Триеста и
Венеции до Дуная и оттуда до Ваграма и Лейпцига, и вырос на
французских биваках, отмечая каждое свое новое десятилетие
новой войной...
Милорад Павич (Milorad Pavic)
«Последняя любовь в Константинополе»
ресурс http://www.markes.ru/
